Новости

Вышла новая рецензия на книгу Дмитрия Ревякина "Алмазная скоба"

Что скрепляет алмазная скоба?


"Литературная Россия" (№ 31, 11 сентября 2015), рецензия на книгу Дмитрия Ревякина "Алмазная скоба" 

   Новая книга Дмитрия Ревякина и правда хороша. Долго не могла взять ее в руки и начать читать, но вот открыла и не смогла оторваться – передо мной выступили стеной горы Крыма и «Херсонес золотистый», мудрец раскидывал сети любопытства в заводях судьбы, игла сшивала веру и надежду, морозный декабрь провожал любимую.



    
    Нельзя не заметить, что «Алмазная скоба» совсем другая книга. Нет в ней летящей, звенящей наивности «Гнева совы», нет любовно-сказочных напевов и воинственности, что открывают «Кольца алые», да и отчаяние, которое читалось в «Знаках Небес» третьей книге Ревякина, преобразилось. Стихи и поэмы, представленные в «Алмазной скобе», земные, живые, в них говорят опыт и мудрость, а с другой стороны сомнения, надежда и смирение. Впечатление от многочисленных поездок: родные Новосибирск и Москва, исторические и глубокие Самара и Нижний Новгород, Забайкалье, Пермь, далекая и прекрасная Камчатка, открывающие свою красоту и секреты Крым, Македония, Австрия и Германия. Поэт говорит о том, что было, что есть и будет; о политике и истории, говорит открыто и честно: 

    «Твои чуткие пальцы уже не плетут кружева на никчемных страницах истории, как фанатик, возводишь последний редут – ты не в шутку с бракованным миром повздорил. Суть конфликта в трактовке доктрины конца».

Или вот другое. О Родине, о разрушенном доме…

Распроданы Отчизны кирпичи,
Заваленку задаром отдавали,
А кровлю поглотила зыбь пучин.

И там же далее вопрос: «… Зачем в пустыне выжженной глаголить, кому слова небесные нести?» В душевных муках и стыде рождаются отчаянные и горькие слова:

Гигантский остров, сумерки развалин,
Молчание отеческих гробов:
  Скажи, зачем безродников созвали?
Их участь – жажда зрелищ и хлебов.

    Но вот зазвучали слова любви, и  все изменилось… Любовь. Ее море безбрежно, воды ее чисты. Холод целомудрия мнимый, за ним глубина чувства чистого и всепрощающего, откровения большого и надежды еще большей. Перед ней затихаешь, замираешь, смолкаешь, не смея поднять глаз. А если поднимаешь вдруг, слезы. И очищается всё внутри. И наполняется светом невидимым, серебряным, прозрачным.

В этот день скрипнул голос петель –
Ты явилась во славу, мирская.
Нет сомнений – тебя, словно сон,
Был дарован небесный порядок,
С ним роднилась душа в унисон,
Ты кормила нектарами лада.

   Переворачиваешь страницу, и вот уже оживают перед тобой исторические сказания, вырубленные из камня «речи новгородцев – их не прибавить, не отнять». И видишь, как из давних времен проступает «Урал Полярный, рубежи седой Сибири». И слышишь, «как сквозь угрюмый сумрак тропы прорубили пред очи Севера предстать». Завораживают и манят эти слова перелистать страницы истории, услышать голоса предков, почувствовать себя среди них, ощущать как «кровь закипает в жилах». Поэт итожит: «родное не отбросить, не отринуть», ведь «сверяет память прошлое ревниво – порывистый костер далеких дней».
    Поэзия не совместима с душевным покоем. Она подпитывается сомнениями и смятением чувств, поэтому, возможно, ее так сложно читать, оставаться один на один с чужими переживаниями, которые так часто кажутся сродни собственным, невысказанным.
    Поэт говорит вдохновенно и благодарно за радости и боль, за впечатления и вдохновение, что дарит ему жизнь, что открываются перед ним высоты и глубины, что он постигает смыслы и замыслы, что есть в нем голос, который рвется петь, что ведет рука строку за строкой, что слова его будут кем-то услышаны:

В который раз судьба дарует счастье:
Ты чувствуешь дыхание строки,
Эфирный трепет нежных соучастий,
Крупицы подаяний дорогих.


Священные горы, древние города

    Золото песка и синева моря, уходящая в белое, слепящее глаз солнечное отражение в воде. Воздух то наполняется запахами цветов и пыльцой с макушек сосен на рассвете, а то волнующим, горько-соленым бризом с наступлением темноты. День обращается в ночь, уходит за скалы солнце, серпантины дорог тянутся между спящими под ледяной периной горами к жарким песчаным равнинам, где камни врастают в песок, а песок становится частью морского дна.

Могущество и слава Херсонеса –
Здесь ныне камни и морская пыль,
И путник скорый временем изнежен.

    Древний город Херсонес Таврический. Возделываемые земли Хоры. Древние стены, шепчущие в своем многовековом сне имена правителей гордых и лукавых красавиц.

Херсонес золотистый слева,
Справа Готии град героический,
А южнее – гаремы царевен,
Соль в синеве.
Блеск Оттоманской Порты…
Полон воздух настоем эпическим,
Как Таврида нашла аорту
В темной Неве.

    И видится в звездном небе, и слышится в шепоте волн, как рождалась Феодосия, как превращалась Ардабра в Каффу. Как строили жилища аланы, как яростно сражались римляне, как своенравно правили кочевники хазары, как жаждала злата Золотая орда, как утонченно торговались генуэзские купцы, как приревновала Османская империя красоту своего Стамбула, как неудержимы были Запорожские казаки и как мудра императрица Екатерина II.

Кого галеры ждут, кого гарем –
Соленый привкус Каффы.
Кто властно хищное гнездо разворошил
В жестокой, истребительной игре,
Тому поешь акафист.

Юго-восточный берег Крыма и Юго-западный. Дорога бежит вперед, и вот мы застаем поэта по дороге в Грецию. Перевести дух, записать впечатления, породниться с домашним уютом, согреть руки горячей чашкой и сердце душевной беседой. И вновь отправиться в путь.

Обильный ужин, рукотворная среда,
Гостеприимство и водоворот
Феодосийской чаши.
На гранях севера потрескалась слюда,
Рывок последний, ждет вместимый плот
И путь наикратчайший.

    Плутает дорога среди гор, взлетают мысли птицами, щебечут на своем чудесном языке. Попутчики становятся все молчаливее. Сердце и взор сдержаны молитвой. Все проходит. Ждет и встречает путников земной Удел Богородицы – Святая гора Афон.

В знойном мареве Святой Горы не видно,
Только лёгких очертаний кисея,
И паломники сверяются флюидно,
Для кого особый случай просиял.

    Приоткрывается история. Как без нее? Дух спокоен. Земля говорит, хоть и не произносит ни слова. Груз знаний неподъемен, но не давит, а, напротив, приподнимает над землей, дает увидеть горизонты, понять и не усомниться, возрадоваться и благодарить: протянули руки друг другу двадцать православных монастырей.

Ничто аскезы не нарушит
В пещере дикой среди скал –
Снискать божественные узы –
Тропа небесная узка.
Кусты созревшей ежевики,
Смиренность старца, зов орла,
Османов роковое иго,
Закал небесного сверла…

    А далеко на севере от Святой Горы складывается из камня и песка, холодных ветров и морской пены история Восточной Пруссии.

Восточной Пруссии декор,
Осколки европейской славы,
Где жжет мучительно укор,
Где каждый камень своенравен.
.....................................................
Восточной Пруссии февраль.
Рыжеют пятна черепицы.
Опять закручена спираль,
И память емкая стробится.

Здесь встречает путешественника древняя крепость Кенигсберг – Княжья гора, он же Калининград.

Промозглый древний Кенигсберг
Несет свой крест – чужое имя,
И времени коварный бег
Сосет взахлеб пустое вымя.

А вот и великие Альпы. Сколько хранит историй этот белоснежный снег, сколько кровей впитала земля.

Альпийский воздух чист и сладок –
Ни облачка, ни ветерка.
Покой степенный горных складок
Запечатлеть спешит строка.

    Исчезают вереницей голубоватых теней в Альпах воины Суворова, Наполеона, наступает новый век с его новыми войнами. Меняется мир. Горы уже не разъединяют, а соединяют страны. И встречает лыжников-чемпионов заснеженный Шладминг.

Встречает Shladming разнолико,
Светловолосый рой девчат,
Суровый крест Войны Великой –
Погибшим скорбная свеча…

    Но вот зазвучали отголоски древнекарельского языка. И потомки рыболовов, носившие фамилии по дедам, затянут поучительные песни старожилов: о холодной зиме, северном солнце и быте ижорцев.

Лед стережет Неву,
Сочится мглистый полог,
Но поутру заметить можно синеву
И северное солнце.
Во сне и наяву
Темнеет снежный порох,
Испепелить готов осевшую канву
Луженый взгляд ижорца.

    «Встречает Белгород загадочный вояж», строго глядит Иркутстк, светится «солнечный Онон», «Таймыр просеял снежную крупу», румянится Самара, «пенится в Неве осенний яд», «в который раз призвали сферы к разговору в Москве и на Камчатке». И все дороги, все размышления, скорби все и радости ведут к дому…

Ты дома,
Греет Забайкалье.
Истома –
Ночь и день благоволят.
Где годы
Плещутся зеркально,
Охота
Пощадит твоих зверят.
Где травы
Манят изумрудно,
Отравой
Не замечены в стогах.
Ты снова
Светишься прилюдно
Основы
Благотворно постигать.


Рыболовные сети, в которые можно поймать судьбу

    А помните ту самую печальную рыбу-солнце, про которую рассказывала медведица Умке? Жизнь и знание, священный христианский символ, золотая рыбка, исполняющая три желания:  «Чего тебе, старче?» Кто человек? Ловец хитрый, желающий познать суть жизни или мудрый рыбак, благодарный сударыне-рыбке за ее щедрость, за «стайки строчек», что плещутся в синеве.

Ловить без отдыха, без сна –
Сноровка крепкая нужна.
Явь в происках груба –
Не жалуйся, рыбак.

    Вопросы приходят и уходят в ночную тишину. За окнами рождается рассвет. Рыбка-луна уплывает из сети темных веток. И сны пугливыми стайками прячутся по углам-глубинам. Скоро утро. Сколько поймано строчек в росчерк пера?

Не спится до утра.
Вонзаю в небо северный гарпун –
Где выше, там и ниже –
Богат улов ульчи.

    И все просто и понятно вдруг станет. Вся суть в строгости и усердии рыбацком. В сноровке, умении и хитрости. Перехитришь рыбку, в смекалке посоревнуешься? Будешь тверд и терпелив? Все сбудется. Все наладится. Жизнь не стоит на месте.

Затянут кушаком до скрипа,
Играет плавниками рыба –
Мир течет
Без оправданий – просто так…

    Сшивает рыбак, починяет разорванные сети, но можно ли заштопать челноком прорехи в судьбе, да и нужно ли?

И к этой уникальности дождливой
Приценишься прищуром антиквара:
Пусть тлеют поперечные разливы
В прописанной судьбе.

    Никого кроме Бога не страшится мудрый рыбак, все ему понятно, много в жизни повидал, но и не применёт, глянув в зеркальную гладь воды, дать себе строгое наставление:

Взбирайся день за днем, за кручей – круча
И бойся прозябать во зле,
Тлетворно разлагаться беспородно,
Где в небо пропуск отнят.

    За штормами приходят штили, за порой лова – пора нереста, бликуют на воде полосы – расходятся тихие волны от весел, поскрипывает уключина, глядит рыбак и видит, что…

И ветер ослабел,
И стихли позывные…
В дарованной крупе
Услада строк.
Спокойно на душе…

    И вот из бессонной ночи, из сомнений, из глубин, поднимается к поверхности, выплывает надежда царь-рыбой. А глядишь, это уж и не рыба-судьба, а птица чудесная взмывает в небо.

И, не спросясь, надежда снова
Расправит крылья широко…
Пергамент чистый разлинован
В рассвет уверенной рукой.

    Легко стало на душе. Печально и радостно в этот торжественный миг. В твоих руках, рыбак, крепкие сети, тебе править к середине реки, тебе удить. Что поймаешь с усердием – все твое, до зимы еще далеко.

Всё как есть: отрываясь порой от земли невесомо,
Иль распластан, раздавлен до мокрого места в урок,
Просишь сил, слышишь заново песни поземок –
Ты, как прежде, в пути – не дописан судьбы эпилог.

    Оглянешься вокруг, отбросишь сомнения, истина простая бросится в глаза. Не один рыбак чинит сети, не один лодку смолит, глядишь, подойдет кто, да и спросит про улов, даст совет, поймешь: ты не одинок.

Ни дать, ни взять – необратимы
Шаги под небом голубым…
Выходит, все мы побратимы:
Поем, влюбляемся, скорбим.

Вещая игла

    Игла. Таинственный и загадочно-священный предмет. Красавица уколола пальчик иглой веретена и уснула сказочным сном, тем самым определив свою судьбу и дав сбыться тому, что суждено, вопреки желанию отца. Славянская богиня Мокошь по преданию ведала нитями судьбы и покровительствовала ткачихам и пряхам. Игла помогает рукодельнице сшить одежду, а африканскому колдуну создать обрядовую куклу, с помощью которой можно управлять судьбой человека.

Урок истории стальной иглой
Вонзился в сердце горечью безмолвной…

    Игла живая. Присмотритесь, прислушайтесь. Она бродит, петляет, ныряет, рисует, соединяет, сшивает, вонзается, впивается, прокалывает. Иголка может говорить наравне с человеком. Поэт замечает: «Я хочу подробно рассказать об этом, как иголка шву».
    В иголке воплощается некая чудесная сила, способная и спасти, и навредить: сундук, в сундуке заяц, в зайце утра, в утке яйцо, в яйце игла, на конце иглы – смерть.

Жизненная нитка все же пресеклась:
Сено перерыто, найдена игла.

    Для всего годна игла: навести приворот, заштопать фартук, вышить оберег на рубашке, поставить укол. Но все ли на пользу?

Искрится часть среды,
Сорвется капелька с бракованной иглы
В холодный вывод ревизора
Тишиной немого плеса…

    Не нанизать без иглы и бус. Катятся по столу белые перлы – морские драгоценности, собираются на нитку алые рябиновые ягоды – слова любви. И все ладится, и все складно. Но если оборвалась нить, сломалась иголка – жди беды.

Ненадолго иглой нанизать
Вспышки памяти болью увечий.

    Как соединить разорванное, как связать? Туманится прошлое, завораживает, заколдовывает, уводит за собой. Как разноцветные мотки ниток – разбегаются клубки – прожитые годы, одни нити яркие, другие темные.

Пленен всецело прошлое листать,
Нить обрывается, ломается иголка,
До боли биография проста:
Пусть узелок роднит овраги и пригорки.

    Ворожит иголка, шепчет сладкие слова швее. Говорит с ней о грядущем, о суженом, о встрече близкой, научает змейка-игла швею своему чаровничьему мастерству, соблазняет.

Огромный город не смутил нисколько –
Степенно догорала позолота,
И тут, и там тончайшие иголки
Поблескивали тайной приворота.

    И отступает прошлое, и видится все чудесное. Не нужны привороты и чары? Сама любовь обращает взор на тебя. И все смешивается, танцует и ликует. Тепло в ладонях, такое родное и близкое. Вновь наколдовала игла, или это только приснилось?

Задрожали весы во вселенной иглой,
И сподобилось мнимое время
Прикоснуться к тебе бородатой скулой
И облегчить несносное бремя.
Сны, где возможно все
Я должен видеть это вновь
И поперек, и поперечно.
Круговорот коротких снов,
Где август выбелит путь млечный.

    Верите ли вы, что существует мир снов общий для всех, где мы бродим ночами, иногда встречаясь? Здесь живы умершие, и, стоит захотеть, исполнится любое желание.

Выцветшие сны моих предков
Чинно бродят в просторах слоистых…
.....................................................
Званые из прожитых далей,
Кто над медом привычно роится,
Кто с лихвой наделен дивным даром
В проблеске дня.
........................................................
Веришь искренно явленным иглам
Из пустоты.
Суженых полей медоносы
Заповедно встречают излишки,
Их уста каждый раз произносят:
 – Мы – это ты.

    В этом странном месте, похожем на «зону», куда ходил сталкер у Стругацких, возможно исцеление, прощение и прощание. Туда на встречу можно вызвать любого и он непременно придет. Сон – такое короткое слово, как смыкание ресниц, как вздох, за которым последует сладкое забытье. Дон Хуан учит Кастанеду управлять сном: закрывать глаза и видеть свои руки, смотреть на них сквозь сон, сгибать пальцы… а потом научиться путешествовать по своим снам. И, возможно, даже летать. Ведь во сне нет законов нашего физического мира. Там ангелы и говорящие животные, неведомые встречи и ушедшие любимые.

С четверга на пятницу привиделась она,
Строгая, в искрящемся убранстве…
Я по капле собирал осколки сна,
И темнел кулак обугленным пространством.
И горели щеки, и струился поцелуй
Запахом иного тяготенья,
Прикасался осторожно вновь к челу,
Вопреки осмысленности бдений.

    Свидания во сне также реальны, как и наяву. В них не меньше страсти и радости, не меньше и горечи расставания.

Я во сне целовал твои руки,
Пил запойно твой взгляд…
.....................................................
Я во сне слышал голос любимый,
До мурашек родной,
Как ожог июльской крапивы,
Как луч солнца в туман слюдяной.
...........................................................
А жить осталось ровно треть строки –
Сны пересчитаны, где ты ко мне являлась,
Сужаются суммарные круги,
Слова мертвы, не воскресят их гнев и ярость…


Потеря

Как ярко и ущербно сознавать,
Что вспять река не побежит –
Ты глух и безутешен.

    Как не ищи слова – другие не подойдут. Нет боли страшнее потери любимых. В них свет, сила, в них память, свидетельство наших жизней, в них сама жизнь, в них радость, взросление и старение, материнство и отцовство, сладость любовного огня и тепло общения. За долгие годы переживается вместе разное. Но боль потери по-настоящему сможет понять только тот, кто пережил ее сам.

Ты прилюдно взираешь вокруг невидящим взором,
Желваками играя, глотая слепую слезу,
Крутишь времени счетчик назад глухим ревизором,
Упокойной метелью раздет и разут.

    Отчаяние и бессилие. Поиск ответа, которого нет. Пустота, которую ничем не заполнишь. Жестокая реальность, которую нужно произнести, чтобы принять.

Потерян смысл существования в миру,
В пустотах память тлеет…
.......................................................
Долги довлеют правдами потерь,
Вниз по наклонной повлекут
В болото самоедства…

    Невыразимое горе становится словом. Чувства поэта смешиваются с чувствами его героя, время сливается с природой. Зима оживает и поднимается из глубин памяти, холод становится острее, снег колок, то плачет метель, то скорбит без слез.

Будут свечи оплывать в морозный треск
И по кругу жечь минуты роковые.
Леденеет одиноко твой насест,
Беспросветно протекут сороковины.

    Как в далекие времена, как на деревенских поминках, где все друг друга знают, и всё на виду: сочувствие, вопросы и взгляды, которых не избежать. Слетается стая поднять на крыло оставшегося. Но и перед ними нужно держать ответ.

И заползает холодок
Под кожу, крутит змеевидно
Спирали явленных утрат.
Горчит отмеренный итог,
Лицо родное миловидно –
Ты всех несчастней во сто крат.

    Но проходит время. И приходит час проститься. Чтобы навсегда запечатлеть в сердце. Чтобы не переставая любить. Чтобы ждать новых встреч, пусть даже и во снах… до окончания мира.

 – Прощай, прости соя любовь, –
Я говорю тебе об этом, –
По тонкой струйке желобов
Я ухожу, пора поэту,
Где полстолетия в пути,
Где тридцать лет с тобою в сердце…


Алмазная скоба

Ты упразднил прогнозы звездочетов,
Трактовки дат космических рождений,
Вменяешь судьбам нечеты и четы
В проталинах зеркал…

    Поэт не был бы поэтом, не создавай он иные миры, где воображение соединяет реальность и вымысел, рисуя удивительные картины мистического реализма. Красота слога, дарованная свыше, порой неосознанная, но записанная, впечатляет, удивляет, поражает.

Строка сосватана в невесты шву –
Здесь закрома ничьи:
 – Пусть мелет зерна жернов.
След птичий на снегу,
Рисунок детский, неумелый, как стихия.
Загадка двойнику:
Надмирная сияет панагия.

    В мистическом хороводе сплелись звезды, зеркала и облака, старинные книги и древние руны. Все, что в реальности невозможно, трагично и болезненно, – становится возможным в этих мирах подсознания.  Любование красотой мира, умение подметить необычное в простом – способ поэта видеть мир, говорить с ним и понимать его.

И проплывали облака, имен не зная,
Пылала красками предельно ярко
Неизменность уз.
Дышала в такт свирель, избранница резная,
Доила ночь, прилежная доярка,
Звездный пламень уст.

    Не удивишься ты, если услышишь птичьи трели и поймешь неведанный доселе птичий язык. И будет в этом понимании радость и принятие. Будет восторг нового открывшегося знания.

И ответно пичуги щебечут –
Разглашают небесную тайну –
Вот бы облечь
Вечно юный язык запредельный
Серебром, фосфорической пылью,
Где иголки проявленных терний
Как благодать…
И пропеть гениальные песни…

    А вот и выходит на свет из стены снегопада древний ужас – Уроборос, крылатый дракон. С ним можно говорить и молча его слушать, узнавая ответы на любые вопросы…

Пути, как назло, замело
В безрадостных солончаках –
Молчит проводник-книговед.
Драконы парят над землей,
В их желтых, бесстрастных зрачках
Блестит первобытный ответ.

    Соединяется прошлое и настоящее, реальность и сказку, сон и явь алмазная скоба. Тяжелые венцы дома крепки, стянуты упруго, держится дом мироздания – весы добра и зла, держится алмазной скобой. Чтобы сменялись времена года, чтобы за горем пришло умиротворение, а за безверием – надежда, чтобы не нарушался вселенский порядок, чтобы сияла под пером поэта бесконечная красота.

Дана с лихвой не раз испытанная сила
Держать удар подлунно,
Когда алмазною скобой слезится жила,
Пьянят созвездий руны.

    Читать стихи непросто, а оставаться наедине с собой, чтобы осмыслять, думать, представлять, вспоминать – еще сложнее. Поэзия способна не только пробудить в нас давно уснувшие, скрытые чувства, но и открыть нам те, которых мы, возможно, и не знали. Они станут для нас откровением, воротами в незнакомый мир. Куда приведет нас эта дорога, если на нее выйти?
    Мне часто кажется, что не мы выбираем книги, а книги сами ложатся нам в руки, чтобы мы прочитали их. На какие-то наши тайные или явные вопросы вселенная дает ответ, посылает знак, чтобы утешить нас или научить. Невидимые нити тянутся от человека к человеку, от автора к читателю. Эти нити объединяют нас… и вот, мы уже держим в руках книгу, которую нам предстоит прочесть.
    В книге Дмитрия Ревякина «Алмазная скоба» собраны разные впечатления и переживания. Стихи соединяются в созвездия и расходятся как пути комет. В них очень много любви. И итогом всего становятся две поэмы: «Песня поземок» и «Письма о прошлом». Там ответы на все вопросы, которые возникнут у читателя по ходу изучения книги.
     Пересказать эту книгу нельзя. Ее можно только почувствовать, медленно и терпеливо, чтобы увидеть удивительную историю поэта и человека. Историю, которая продолжается.


Катерина БАРАНОВА,
поэт, член МГО Союза писателей России
share via vkontakte share via facebook share via mailru share via odnoklassniki share via twitter